Василий Шукшин Светлые души Михайло Беспалов полторы недели не был дома: возили зерно из далеких глубинок. Приехал в субботу, когда солнце уже садилось. На машине. Долго выруливал в узкие ворота, сотрясая застоявшийся теплый воздух гулом мотора. Въехал, заглушил мотор, открыл капот и залез под него. Из избы вышла жена Михайлы, Анна, молодая круглолицая баба. Постояла на крыльце, посмотрела на мужа и обиженно заметила: - Ты б хоть поздороваться зашел. - Здорово, Нюся! - приветливо сказал Михайло и пошевелил ногами в знак того, что он все понимает, но очень сейчас занят. Анна ушла в избу, громко хлопнув дверью. Михайло пришел через полчаса. Анна сидела в переднем углу, скрестив руки на высокой груди. Смотрела в окно. На стук двери не повела бровью. - Ты чего? - спросил Михайло. - Ничего. - Вроде сердишься? - Ну что ты! Разве можно на трудящий народ сердиться? - с неумелой насмешкой и горечью возразила Анна. Михайло неловко потоптался на месте. Сел на скамейку у печки, стал разуваться. Анна глянула на него и всплеснула руками: - Мамочка родимая! Грязный-то!.. - Пыль, - объяснил Михайло, засовывая портянки в сапоги. Анна подошла к нему, разняла на лбу спутанные волосы, потрогала ладошкой небритые щеки мужа и жадно прильнула горячими губами к его потрескавшимся, солоновато-жестким, пропахшим табаком и бензином губам. - Прямо места живого не найдешь, Господи ты мой! - жарко шептала она, близко разглядывая его лицо. Михайло прижимал к груди податливое мягкое тело и счастливо гудел: - Замараю ж я тебя всю, дуреха такая!.. - Ну и марай... марай, не думай! Побольше бы так марал! - Соскучилась небось? - Соскучишься! Уедет на целый месяц... - Где же на месяц? Эх ты... акварель! - Пусти, пойду баню посмотрю. Готовься. Белье вон на ящике. - Она ушла. Михайло, ступая до горяча натруженными ногами по прохладным доскам вымытого пола, прошел в сени, долго копался в углу среди старых замков, железяк, мотков проволоки: что-то искал. Потом вышел на крыльцо, крикнул жене: - Ань! Ты случайно не видела карбюратор? - Какой карбюратор? - Ну такой... с трубочками! - Не видела я никаких карбюраторов! Началось там опять... Михайло потер ладонью щеку, посмотрел на машину, ушел в избу. Поискал еще под печкой, заглянул под кровать... Карбюратора нигде не было. Пришла Анна. - Собрался? - Тут, понимаешь... штука одна потерялась, - сокрушенно заговорил Михайло. - Куда она, окаянная? - Господи! - Анна поджала малиновые губы. На глазах ее заблестели светлые капельки слез. - Ни стыда ни совести у человека! Побудь ты хозяином в доме! Приедет раз в год и то никак не может расстаться со своими штуками... Михайло поспешно подошел к жене. - Чего сделать, Нюся? - Сядь со мной. - Анна смахнула слезы. Сели. - У Василисы Калугиной есть полупальто плюшевое... хоро-о-шенькое! Видел, наверно, она в нем по воскресеньям на базар ездит! Михайло на всякий случай сказал: - Ага! Такое, знаешь... - Михайло хотел показать, какое пальто у Василисы, но скорее показал, как сама Василиса ходит: вихляясь без меры. Ему очень хотелось угодить жене. - Вот. Она это полупальто продает. Просит четыре сотни. - Так... - Михайло не знал, много это или мало. - Так вот я думаю: купить бы его? А тебе на пальто соберем ближе к зиме. Шибко оно тянется мне, Миша. Я давеча примерила - как влитое сидит! Михайло тронул ладонью свою выпуклую грудь. - Взять это полупальто. Чего тут думать? - Погоди ты! Разлысил лоб... Денег-то нету. А я вот что придумала: давай продадим одну овечку! А себе ягненка возьмем... - Правильно! - воскликнул Михайло. - Что правильно? - Продать овечку - Тебе хоть все продать! - Анна даже поморщилась. Михайло растерянно заморгал добрыми глазами. - Сама же говорит, елки зеленые! - Так я говорю, а ты пожалей. А то я - продать, и ты - продать. Ну и распродадим так все на свете! Михайло открыто залюбовался женой. - Какая ты у меня... головастая! Анна покраснела от похвалы. - Разглядел только... Из бани возвращались поздно. Уже стемнело. Михайло по дороге отстал. Анна с крыльца услышала, как скрипнула дверца кабины. - Миша! - Аиньки! Сейчас, Нюся, воду из радиатора спущу. - Замараешь белье-то! Михайло в ответ зазвякал гаечным ключом. - Миша! - Одну минуту, Нюся. - Я говорю, замараешь белье-то! - Я же не прижимаюсь к ней. Анна скинула с пробоя дверную цепочку и осталась ждать мужа на крыльце. Михайло, мелькая во тьме кальсонами, походил около машины, вздохнул, положил ключ на крыло, направился к избе. - Ну сделал? - Надо бы карбюратор посмотреть. Стрелять что-то начала. - Ты ее не целуешь случайно? Ведь за мной в женихах так не ухаживал, как за ней, черт ее надавал, проклятую! - рассердилась Анна. - Ну вот... При чем она здесь? - При том. Жизни никакой нету. В избе было чисто, тепло. На шестке весело гудел самовар. Михайло прилег на кровать; Анна собирала на стол ужин. Неслышно ходила по избе, носила бесконечные туески, кринки и рассказывала последние новости: - ... Он уж было закрывать собрался магазин свой. А тот - то ли поджидал специально - тут и был! "Здрасти, - говорит, - я ревизор..." - Хэх! Ну? - Михайло слушал. - Ну тот туда-сюда - заегозил. Тыр-пыр - семь дыр, а выскочить некуда. Да. Хворым прикинулся... - А ревизор что? - А ревизор свое гнет: "Давайте делать ревизию". Опытный попался. - Тэк. Влопался, голубчик? - Всю ночь сидели. А утром нашего Ганю прямо из магазина да в КПЗ. - Сколько дали? - Еще не судили. Во вторник суд будет. А за ними давно уж народ замечал. Зоечка-то его последнее время в день по два раза переодевалась. Не знала, какое платье надеть. Как на пропасть! А сейчас ноет ходит: "Может, ошибка еще". Ошибка! Ганя ошибется! Михайло задумался о чем-то. За окнами стало светло: взошла луна. Где-то за деревней голосила поздняя гармонь. - Садись, Миша. Михайло задавил в пальцах окурок, скрипнул кроватью. - У нас одеяло какое-нибудь старое есть? - спросил он. - Зачем? - А в кузов постелить. Зерна много сыплется. - Что они, не могут вам брезенты выдать? - Их пока жареный петух не клюнет - не хватятся. Все обещают. - Завтра найдем чего-нибудь. Ужинали не торопясь, долго. Анна слазила в подпол, нацедила ковшик медовухи - для пробы. - Ну-ка, оцени. Михайло одним духом осушил ковш, отер губы и только после этого выдохнул: - Ох... хороша-а! - К празднику совсем дойдет. Ешь теперь. Прямо с лица весь опал. Ты шибко уж дурной, Миша, до работы. Нельзя так. Другие, посмотришь, гладкие приедут, как боровья... сытые - загляденье! А на тебя смотреть страшно. - Ничего-о, - гудел Михайло. - Как у вас тут? - Рожь сортируем. Пылища!.. Бери вон блинцы со сметанкой. Из новой пшеницы. Хлеба-то нынче сколько, Миша! Прямо страсть берет. Куда уж его столько! - Нужно. Весь СССР прокормить - это... одна шестая часть. - Ешь, ешь! Люблю смотреть, как ты ешь. Иной раз аж слезы наворачиваются почему-то. Михайло раскраснелся, глаза заискрились веселой лаской. Смотрел на жену, как будто хотел сказать ей что-то очень нежное. Но, видно, не находил нужного слова. Спать легли совсем поздно. В окна лился негреющий серебристый свет. На полу, в светлом квадрате, шевелилось темное кружево теней. Гармонь ушла на покой. Теперь только далеко в степи ровно, на одной ноте, гудел одинокий трактор. - Ночь-то! - восторженно прошептал Михайло. Анна, уже полусонная, пошевелилась. - А? - Ночь, говорю... - Хорошая. - Сказка просто! - Перед рассветом под окном пташка какая-то распевает, - невнятно проговорила Анна, забираясь под руку мужа. - До того красиво... - Соловей? - Какие же сейчас соловьи! - Да, верно... Замолчали. Анна, крутившая весь день тяжелую веялку, скоро уснула. Михайло полежал еще немного, потом осторожно высвободил свою руку, вылез из-под одеяла и на цыпочках вышел из избы. Когда через полчаса Анна хватилась мужа и выглянула в окно, она увидела его у машины. На крыле ослепительно блестели под луной его белые кальсоны. Михайло продувал карбюратор. Анна негромко окликнула его. Михайло вздрогнул, сложил на крыло детали и мелкой рысью побежал в избу. Молчком залез под одеяло и притих. Анна, устраиваясь около его бока, выговаривала ему: - На одну ночь приедет и то норовит убежать! Я ее подожгу когда-нибудь, твою машину. Она дождется у меня! Михайло ласково похлопал жену по плечу - успокаивал. Когда обида малость прошла, он повернулся к ней и стал рассказывать шепотом: - Там что, оказывается: ма-аленький клочочек ваты попал в жиклер. А он же, знаешь, жиклер... там иголка не пролезет. - Ну теперь-то все хоть? - Конечно. - Бензином опять несет! Ох... Господи!.. Михайло хохотнул, но тут же замолчал. Долго лежали молча. Анна опять стала дышать глубоко и ровно. Михайло осторожно кашлянул, послушал дыхание жены и начал вытаскивать руку - Ты опять? - спросила Анна. - Я попить хочу. - В сенцах в кувшине - квас. Потом закрой его. Михайло долго возился среди тазов, кадочек, нашел наконец кувшин, опустился на колени и, приложившись, долго пил холодный, с кислинкой квас. - Хо-ох! Елки зеленые! Тебе надо? - Нет, не хочу. Михайло шумно вытер губы, распахнул дверь сеней... Стояла удивительная ночь - огромная, светлая, тихая... По небу кое-где плыли легкие, насквозь пронизанные лунным светом облачка. Вдыхая всей грудью вольный, настоянный на запахе полыни воздух, Михайло сказал негромко: - Ты гляди, что делается!.. Ночь-то!..